Как сохранить письмо тёплым · Назар Калугин
День 38. Что сказала Ханне
Тютчев писал: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся, — и нам сочувствие даётся, как нам даётся благодать».
Когда на этой неделе я слушала Ханне, я не знала, как долго её слова будут звучать во мне.
Дорогая бабушка!
Ты снова дома, в двенадцатой палате, на кровати твоё собственное одеяло, жёлтое, с бахромой, а на полке у окна — фотография дедушки. Из больницы тебя отпустили в четверг. Санитары внесли тебя очень бережно и попрощались с тобой, назвав по имени. Ты долго смотрела на комнату, а потом сказала: «Вот она где». Не знаю, что ты имела в виду. Это прозвучало так, будто кто-то нашёл ложку в правильном ящике.
Дежурила Ханне. Когда ты устроилась и уснула, она отвела нас с мамой в маленькую кухоньку в конце коридора, где персонал пьёт чай, и закрыла дверь. Поставила три чашки, настоящие, наполнила чайник и только потом заговорила. Я запишу то, что она сказала, как можно точнее, потому что хочу это сохранить.
Она сказала, что после такой болезни ты будешь уставать сильнее, чем раньше, и, может быть, так и останется. Сказала, что ты, скорее всего, будешь много спать, есть чуть меньше и говорить чуть меньше. Одни дни могут быть лучше других, и никто не скажет заранее, какие. Она говорила это прямо, глядя на нас, а не в стол. Сказала, что никто в этом не виноват, что команда будет внимательно за тобой следить и что мы можем спросить её или врача о чём угодно, в любой час, и кто-нибудь сядет рядом и ответит нам.
Потом она рассказала, как быть с тобой, и эту часть я хочу сохранить больше всего. Садитесь так, чтобы она вас видела, сказала Ханне, пониже, а не нависайте над кроватью. Каждый раз, входя, говорите, кто вы, — прежде чем ей придётся гадать. Говорите медленно, по одному. Держите её за руку, если кажется, что она этого хочет. А если она думает, что сейчас другой год, отправляйтесь туда вместе с ней, бережно, вместо того чтобы тянуть её обратно в этот. «Она не потерялась, — сказала Ханне. — Она на время где-то в другом месте. Туда можно прийти в гости».
И на следующее утро я попробовала последнее из этого. Ты проснулась, когда я сидела у кровати, и спросила меня с большой тревогой, надёжный ли уже лёд, потому что дети хотят на него выйти. Раньше я мягко сказала бы тебе, что это не твой год и что дети теперь мои. На этот раз я отправилась в твой год вместе с тобой. Я сказала: «Ещё нет. Я велела им ждать, пока паромщик не разрешит». Твои руки на одеяле затихли. Ты сказала: «Умница», — и снова уснула. Это может попробовать каждый с человеком, который забывает. Отвечай на тревогу, а не на дату. Найди, чего человек боится, и сначала убери это — бережно, как сначала ставят горячую сковородку, а уж потом говорят.
Отступление — потому что Ханне, поправляя тебе подушку, напевала себе под нос медленную песню без слов. Я спросила, что это, и она сказала, что просто колыбельная. Потом я почитала об этом. Те, кто изучает песни, заметили, что колыбельные со всего света в чём-то похожи. Они медленные, простые, повторяются и плавно ходят вверх и вниз, как кресло-качалка. Слушатели часто узнают колыбельную даже на языке, которого никогда не слышали. Похоже, все мы научились успокаивать ребёнка почти одинаково.
Мама немного поплакала в кухоньке для персонала, очень тихо, а Ханне просто пододвинула к ней печенье и подождала. Потом мама сказала, что впервые кто-то рассказал ей, что происходит, не приукрашивая и не сгущая. По-моему, это умение — как знать, сколько соли выдержит суп.
Тютчев сказал, что нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся. Ханне говорила с нами двадцать минут над чайником в маленькой кухне. Не думаю, что она знает, как далеко уже ушли её слова. Они ушли в то, как я сажусь, как называю своё имя, как мама держит тебя за руку. Сочувствие пришло к нам, как приходит благодать, — в обычной комнате, в обычный день, с тремя чашками.
Твоя Вера
День 39. Рисунки в конверте
В одном из романов Достоевского молодого человека спрашивают, правда ли, что он однажды сказал, будто мир спасёт красота.
Раньше мне казалось, что это слишком многого требовать от красоты. На этой неделе она пришла в коричневом конверте.
Дорогая бабушка!
Я в городе уже восемь дней: ночую у мамы и каждое утро прихожу в двенадцатую палату. Господин Окафор позвонил в первый же день и велел мне не думать о школе. Он нашёл замену — господина Альберса. «Сорок лет в школах округа и три лета на пенсии, — сказал господин Окафор. — Он заскучал. Вы делаете ему одолжение». Не уверена, что это правда, но с его стороны было очень мило так сказать.
Во вторник к маме пришёл большой коричневый конверт. Адрес был написан почерком Греты, круглым и старательным, а на обороте она приписала: «Всю дорогу везла плашмя. Г.». Внутри было одиннадцать рисунков, по одному от каждого ребёнка, и коротенькая записка от господина Альберса. В записке говорилось: «Вели себя в основном хорошо. Пип — менее хорошо. Они хотели отправить это вашей бабушке. Я не помогал».
Я разложила рисунки на мамином кухонном столе, и мы долго их разглядывали — так разглядывают противень с печеньем, только что из духовки, пока никому ещё не разрешили взять. Беа нарисовала озеро, очень синее, и крошечную женщину в длинной юбке, которая идёт через него. Юра нарисовал паромный колокол, огромный, и от него расходятся линии — это звук. Костя нарисовал свою бабушку с кастрюлей супа, и над ней завитками поднимается пар. Пип нарисовал своего кролика, сидящего на больничной кровати. София нарисовала школу, и дым идёт из всех труб, включая две, которых у неё нет. Мила нарисовала троих, держащихся за руки: меня, тебя и совсем маленькую Милу посередине.
На следующее утро я отнесла их в двенадцатую палату, и вот что я попробовала. Я не дала их тебе в руки, потому что ты теперь не можешь долго держать бумагу ровно, и не стала просто прикалывать их на стену и уходить. Я приколола их на стену напротив твоей кровати, низко, на высоте твоих глаз, когда ты лежишь на подушке. Потом села рядом и рассказала тебе про каждый, медленно, по одному. «Это от Беа. Это озеро, и учительница идёт по льду». «Это от Юры. Это колокол Эмиля». Каждый раз я называла имя ребёнка, что он нарисовал, и одну мелочь о нём самом. Так может сделать каждый с картинками для человека, который больше не может читать. Повесьте их туда, куда падает взгляд, и дайте каждой голос.
Ты слушала. Думаю, слушала. Когда я дошла до озера Беа, ты подняла руку с одеяла, показала на маленькую женщину на льду и совершенно ясно сказала: «Ей холодно». А потом, чуть погодя: «Ей надо надеть зелёный шарф». Не знаю, чей это зелёный шарф. Может быть, твой — пятьдесят восемь лет назад, на льду.
Отступление — потому что мама спросила, почему у кролика Пипа руки растут прямо из головы. Совсем маленькие дети по всему свету поначалу рисуют людей одинаково: большая круглая голова, из которой прямо растут руки и ноги, а туловища нет вовсе. Те, кто изучает детские рисунки, называют их головоногами. Ребёнок пропускает туловище не по ошибке. Просто голова — самая важная часть, та, где лицо, а всё остальное к ней подвешено. Пип уже достаточно большой, чтобы рисовать иначе, но он говорит, что его кролик любит, когда его рисуют именно так.
В обед зашла Ханне и встала перед стеной, держа руки в карманах фартука. Она сказала, что в двенадцатой палате никогда ещё не было так людно. Потом из соседней палаты пришёл мужчина в халате, встал в дверях, показал на озеро и сказал: «У меня была такая учительница». Мы не стали спрашивать, какую он имеет в виду.
Молодого человека у Достоевского спросили, спасёт ли мир красота. За весь мир я ответить не могу. Но я знаю, что сделали одиннадцать рисунков с одной маленькой комнатой. Они заставили медсестру остановиться, незнакомого человека — улыбнуться, а старую учительницу — показать на женщину на льду и забеспокоиться о её шарфе. Это не спасение мира. Но, может быть, так спасение и начинается.
Твоя Вера