Часть 4. Двенадцатая палата

В этих письмах болезнь Анны тяжелее всего. Вера, Лена и жители озёрного городка находят дорогу к её постели — и друг к другу.

День 36. Звонок среди ночи

Лермонтов писал, что выходит один на дорогу, сквозь туман блестит кремнистый путь, а ночь так тиха, что звезда с звездою говорит.

Я тоже побывала на ночной дороге. Только тихо там не было, и одна я не была.

Дорогая бабушка!

Телефон зазвонил в десять минут второго. Я всё поняла ещё до того, как взяла трубку. Никто не звонит учительнице в час ночи, чтобы поговорить о правописании. Это была ночная медсестра из дома престарелых, спокойный голос, которого я не знала. Она сказала, что у тебя высокая температура, ты часто дышишь и дежурный врач решил, что тебя нужно отвезти в больницу, чтобы за тобой присматривали там. Скорая уже у дверей. Маме позвонили первой. Она уже в пути.

Я стояла на кухне в носках с телефоном в руке и какое-то мгновение не могла сообразить, что человеку полагается делать дальше. Потом поставила чайник. Всё-таки я мамина дочь.

Последний автобус в город уходит в девять. Первый — в шесть. Я позвонила Томасу. Не знаю точно, почему ему, а не кому-то ещё, — разве что его номер первым попался мне под палец. Он ответил после второго гудка. «Десять минут», — сказал он. Через восемь его фургон стоял у дома, печка включена на полную. Мила спала поперёк заднего сиденья в пальто и сапогах, завёрнутая в одеяло со своей кровати. Будить госпожу Варгу в такой час он не захотел.

Дорога вдоль озера была белой и пустой. Фары фургона уходили впереди нас в снег, а сосны по обе стороны стояли чёрные. Томас ехал медленно и почти ничего не говорил. Один раз он протянул руку и повернул решётку печки в мою сторону. Только и всего, и это было очень много. Я держала в ладонях термос с чаем, который заварила, но так и не выпила, — так держат тарелку супа, чтобы согреть пальцы, прежде чем есть.

Вот что я попробовала на той дороге, и это помогло. Когда мысли начинали убегать вперёд, я смотрела на дворники. Вдох — на четыре взмаха. Выдох — на четыре взмаха. Ещё и ещё раз, как месят тесто: нажать, сложить, повернуть, не думая дальше следующего поворота. Через несколько минут сердце у меня успокоилось, а руки на термосе перестали дрожать. Это может сделать каждый в тяжёлую ночь — под часы, под капающий кран или под собственные шаги. То, что впереди, от этого не изменится. Но так остаёшься там, где ты на самом деле есть, а только оттуда и можно помочь.

Отступление, которое пришло мне в голову позже, на больничных стульях. Не так уж давно ночной звонок проходил через живого человека. Телефонистка сидела ночью у коммутатора в наушниках и соединяла одну линию с другой вручную, втыкая штекер на конце шнура. В маленьких местах ночная телефонистка часто знала, чей номер звонит и зачем, и иногда сама шла будить доктора.

Мы добрались до больницы в начале четвёртого. Мама стояла в коридоре в своём хорошем пальто поверх ночной рубашки и очень крепко меня обняла. Пришёл молодой врач и просто и по-доброму объяснил нам, что у тебя инфекция в лёгких, что медсёстры внимательно за тобой следят и что температура уже начала спадать. Нам разрешили побыть у тебя несколько минут.

Ты спала, бабушка, маленькая на большой белой кровати, с распущенными по подушке волосами. Рука у тебя была горячая, когда я её взяла. Ты не открыла глаз. Но когда мама сказала: «Мама, это Лена, и Вера тоже здесь», — твои пальцы шевельнулись в моих. Только один раз. Я пишу это в больнице в семь утра, на обороте какого-то бланка, карандашом, который одолжила на посту у медсестёр. Томас увёз Милу домой, ей в школу. Мама спит в кресле с открытым ртом, и я её очень люблю.

Лермонтов выходил на свою ночную дорогу один. А я — нет. Был фургон с печкой на полную, ребёнок, спящий под своим одеялом, и человек, который приехал через восемь минут. Звёзды прошлой ночью друг с другом не говорили, а если и говорили, я их не слышала. Но я была не одна, и ты тоже.

Твоя Вера

День 37. Больничный коридор

В великом романе Толстого о войне старый генерал говорит, что нет сильнее тех двух воинов — терпение и время.

Он говорил об армиях. А я учусь этому в коридоре.

Дорогая бабушка!

Коридор у твоей палаты длинный, бледно-зелёный, а в дальнем его конце окно, которое выходит на стоянку и одну голую берёзу. Там шесть оранжевых пластиковых стульев, сцепленных в ряд, так что, когда кто-то садится, человек на другом конце это чувствует. Мы с мамой провели на этих стульях почти все три дня. Мы выяснили, какой из них шатается. Выяснили, что часы над дверью спешат на четыре минуты и что никто здесь их никогда не поправит, потому что все рады этим четырём минутам.

Тебе немного лучше. Температура спала и со вчерашнего утра больше не поднимается. Ты почти всё время спишь. Когда не спишь, смотришь в потолок или в окно, а иногда на нас — будто мы люди, с которыми ты однажды познакомилась в поезде и которые тебе понравились. Медсёстры входят и выходят в мягкой обуви и каждый раз обращаются к тебе по имени, даже когда ты не отвечаешь. Я это заметила. Хочу не забыть делать так же.

В конце коридора стоит автомат, который делает чай. Нажимаешь кнопку, вниз криво падает бумажный стаканчик, и льётся горячая коричневая вода с порошковым запахом, как на кухне, где кто-то только что открыл пакетик супа. Чай ужасный. Мы с мамой выпили его, наверное, стаканчиков двадцать. Она держит свой обеими руками и долго дует на него, не отпивая, — точно так же она делает дома с настоящим чаем. Я никогда раньше не замечала, что она так делает. Я теперь много чего замечаю.

Отступление, которое я нашла в телефоне, пока мама дремала. Бумажные стаканчики вошли в обиход лет сто назад, и вовсе не для чая, а для воды. До этого на вокзалах, в школах и у уличных колонок часто висела одна жестяная кружка на цепочке, из которой пили все. Люди стали понимать, что так передаются болезни, и на смену кружке пришёл бумажный стаканчик, который используют один раз и выбрасывают. Выходит, эту хлипкую вещицу у меня в руке придумали, чтобы чужие люди оставались здоровыми. После этого чай понравился мне чуточку больше.

На второй вечер, когда мы переговорили обо всём, о чём только могли, и слова у нас кончились, мама сказала: «Твоя бабушка играла со мной в одну игру в приёмных». Вот в какую. Вы вместе идёте по алфавиту, по очереди, и на каждую букву называете что-нибудь съедобное. Абрикосовый пирог. Бульон. Ватрушки. Если кто-то застрял, другой может помочь, но смеяться нельзя. И мы сыграли в неё твоими рецептами, карточками из жестянки, — сколько смогли вспомнить. Мама знала больше, чем я. Я знала сливовый пирог. На «ы» мы застряли и обе всё равно засмеялись, а это против правил. Играть в эту игру можно кому угодно и где угодно, где приходится ждать. Она занимает минут двадцать, и во рту оказывается что-то, кроме тревоги.

Мама увидела, что я пишу это на коленке. Она посмотрела на страницу, потом на меня, и я ждала, что она скажет что-нибудь о письмах. Она не сказала. Только взяла у меня из другой руки пустой стаканчик и пошла за двумя новыми.

В девять пришла ночная медсестра и сказала, что нам обеим нужно пойти домой и поспать в кровати. Мама поехала к себе. Я поехала с ней. Мы лежали в темноте в одной комнате, как когда я была маленькой и мне снился страшный сон, и мама сказала в темноту: «Сегодня она узнала твой голос. Я видела». Я сказала, что тоже видела. Потом мы уснули.

Генерал у Толстого был прав. Терпение и время сильны. Но мне кажется, вместе с кем-то они сильнее. Три дня на шести оранжевых стульях, двадцать стаканчиков плохого чая, алфавит дважды от начала до конца — и мать с дочерью, которые всю зиму ссорились, а теперь сидели так близко, что каждая чувствовала, когда шевельнётся другая. Большую часть работы сделало время. Остальное — терпение. Нам нужно было только сидеть там, и мы сидели.

Твоя Вера