День 34. Письма Милы

Тургенев написал коротенький рассказ о старом воробье, который бросился наземь перед охотничьей собакой, чтобы заслонить выпавшего из гнезда птенца, и закончил его словами о том, что только любовью держится и движется жизнь.

На этой неделе я прочитала его классу, потому что Мила попросила рассказ про птиц.

Дорогая бабушка!

Мила каждое воскресенье пишет маме. Я это знала — Томас рассказал мне ещё осенью, да и по понедельникам она приходит в школу с конвертом в кармане пальто и отдаёт его Грете у калитки. Грета берёт его так, будто это коробка с яйцами. Она говорит, что это самая важная почта за всю её неделю, и говорит это при Миле, чтобы Мила слышала.

В среду в обед было слишком холодно для двора, поэтому дети остались в классе, и Мила сидела у моего стола, пока я резала бумагу для дневных уроков. Письмо было при ней. Она их не прячет. Она попросила меня проверить одно слово, «оттепель», потому что не была уверена, нужен ли на конце мягкий знак. Нужен. Она переписала слово ещё раз самым лучшим почерком, медленно, высунув кончик языка, — так Дора выводит кремом узоры на свадебном торте. А потом совершенно серьёзно спросила меня, кому пишу я.

Я сказала ей правду. Сказала, что пишу своей бабушке, которая живёт в доме престарелых в городе и больше не может читать. Мила подумала над этим. Она не спросила: «Тогда зачем?» — а так спросил бы взрослый. Она спросила: «А где вы их храните?»

И я рассказала ей про жестянку. Твою жестянку, синюю, с вмятиной на одном углу, на полке над моей печкой. Она кивнула, будто это совершенно обычная почта.

Потом мы сравнили. Её письма попадают в сумку Греты, потом в фургон, потом в поезд, потом в другую сумку и ждут по нескольку дней в каждом месте, прежде чем мама их откроет. Мои попадают в жестянку и ждут там. «Мои ждут во многих местах, — сказала Мила. — А ваши — только в одном». Я сказала, что это правда. Она сказала, что на её письма ответ иногда приходит через две недели. Я сказала, что на мои ответа не придёт никогда. Она поразмыслила и сказала: «Но вы же всё равно знаете, что бы она ответила». И знаешь, бабушка, оказывается, я знаю — почти всегда.

Днём я попробовала одну вещь со всем классом. Каждый написал коротенькое письмо кому захотел — живому человеку, зверю или дереву. Потом я показала, как сложить один лист в его собственный конверт, без клея: загнуть низ вверх, бока внутрь, верхний клапан вниз и заправить его в кармашек, который получается из сгибов. Пип написал своему кролику. Нур написала новому мужу двоюродной сестры, чтобы спросить, чем он занимается целыми днями. София написала озеру. Это может попробовать любой за кухонным столом, с одним листом бумаги. Сложить его — минуты две, а готовое письмо похоже на маленький подарок.

Отступление. Когда конверты ещё не были дешёвыми, люди сами складывали и запирали свои письма. Они отрезали от края листа тонкую полоску, продевали её сквозь прорези в сложенном письме и запечатывали воском, чтобы никто не смог открыть письмо, ничего не порвав. Некоторые из этих старых писем так и не были доставлены и до сих пор лежат сложенными в архивах. Те, кто их сегодня изучает, читают страницы внутри с помощью сканеров, не раскрывая писем, — чтобы замок остался целым.

В четыре Томас пришёл за Милой. Она показала ему своё сложенное письмо озеру, и он как следует им полюбовался, поворачивая его в своих больших руках, словно пирожное, которое велели не сломать. А потом, ещё не успев надеть второй сапог, она на одном дыхании рассказала ему про мою жестянку, будто это была главная новость дня. Я почувствовала, как у меня горят щёки. Томас больше ни о чём не спросил. Он посмотрел на меня поверх её головы и сказал только: «По-моему, так и надо». И я поняла, что он говорит это всерьёз.

Тургеневский воробей был маленький и испуганный и всё равно бросился вниз. Письма Милы каждое воскресенье отправляются в дальний путь. Мои ждут на полке. Мне кажется, и те и другие берутся из того самого, о чём он писал, — из того, чем держится и движется жизнь, даже когда ответ идёт медленно или не приходит вовсе.

Твоя Вера

День 35. Самая долгая темнота

Крылов написал басню о попрыгунье стрекозе, которая лето красное пропела и оглянуться не успела, как зима катит в глаза.

Я тут подумала, что в этом году я больше похожа на муравья, и не уверена, что мне это нравится.

Дорогая бабушка!

Я просыпаюсь в темноте и ухожу из класса в темноте. Солнце поднимается над тем берегом около половины девятого, ползёт по верхушкам сосен и снова исчезает ещё до четырёх. Когда дети расходятся, окна озёрного городка уже жёлтые. Госпожа Варга говорит, что это неделя, когда все притихают, и она права. Даже Леон, который никогда не умолкает, сегодня сидел за партой, подперев подбородок руками, и смотрел, как за окном падает снег — будто мука сквозь сито.

Поэтому я попробовала кое-что с классом, и это сработало лучше, чем я надеялась. Я прикрепила к стене у печки длинную бумажную ленту. Каждый день один из детей смотрит на часы ровно в тот миг, когда солнце уходит за сосны, и записывает время на ленте карандашом. Ида делает это очень торжественно. Сами её проверяет. Мы начали сразу после Нового года, когда время было почти одинаковым каждый день. А теперь, если посмотреть на всю ленту, это видно: минуты возвращаются, по две-три каждый день. Это очень медленно, как ждать, пока закипит вода в большой кастрюле, но это происходит, и дети видят это своими глазами. Так может сделать каждый дома, на кухонном календаре. Вечера от этого длиннее не становятся. Просто видно, что они удлиняются, и почему-то этого достаточно.

А вот отступление. Самый короткий день был несколько недель назад, перед самым Новым годом, а самые холодные дни — сейчас. Я спросила Леона, почему, как он думает, так выходит, и он сказал, что солнце устало. Настоящая причина не так уж далека от этого. Земля и озеро понемногу каждый день отдают тепло, накопленное летом, — так хлебная печь остаётся тёплой ещё долго после того, как из неё выгребли угли. Ещё много недель после самого короткого дня земля ночью теряет больше тепла, чем может вернуть низкое солнце. Только когда запасённое тепло израсходовано, поворот становится заметен. Он всегда приходит поздно. Но он всегда приходит.

По вечерам я пишу у печки. Я придвинула к ней кухонный стол и поставила лампу на угол, чтобы свет падал на бумагу, а тепло — на ноги. Печка, нагреваясь, пощёлкивает. Снаружи так тихо, что время от времени я слышу, как далеко на озере потрескивает лёд. На краю плиты у меня стоит ковшик с молоком — не чтобы кипело, а только чтобы оставалось тёплым, — и, закончив страницу, я наливаю немного в чашку. Дора говорит, что так делают старики. Я ответила, что тренируюсь.

В шесть, как всегда, зазвонил колокол, и звук ушёл над белым озером и, казалось, нигде не остановился. Я представляю Эмиля на крыльце с фонарём, и пар от его дыхания поднимается облачком. Потом свет в его окне, маленький и ровный, по ту сторону темноты. Это один из огоньков, которые я теперь пересчитываю перед сном. Его окно, школьная лампа, которую я оставляю включённой ради труб, свет над мастерской Томаса. Три маленьких огня.

Интересно, что ты делала в такие вечера, бабушка, пятьдесят восемь лет назад, на этой же кухне, и некому было писать. Мама говорит, что ты всегда пела, когда оставалась одна на кухне. Госпожа Варга говорит, что лампа в этом окне всегда гасла в городке последней. Может быть, и то и другое. Сегодня я нашла в глубине ящика огарок свечи, совсем старый, воск пожелтел, как масло, которое слишком долго хранили. Я не стала его выбрасывать.

Крыловская стрекоза всё лето пела, и её застала зима. Его муравей трудился и был готов, только добротой не отличался. Мне кажется, есть и третий способ жить в темноте, о котором Крылов не написал. Днём работаешь, вечером немножко поёшь, считаешь на бумажной ленте возвращающиеся минуты и держишь ковшик молока тёплым — вдруг кто-нибудь постучит. Сегодня никто не постучал. А вечер всё равно был хороший.

Твоя Вера