День 18. Осенние танцы

Овидий писал: всё изменяется, но ничто не исчезает бесследно.

Эмиль не стал бы говорить так высокопарно. Он сказал: «Клуб тот же. Пол новый».

Дорогая бабушка!

В субботу в сельском клубе был праздничный ужин в честь урожая, а потом столы сдвинули к стенам, и старик с аккордеоном и девушка со скрипкой играли для всех, кто хотел танцевать. Я не танцевала. Я сидела у двери с Эмилем, который пришёл ради супа, а остался ради музыки, и где-то между второй мелодией и третьей он начал рассказывать мне о твоих осенних танцах. В клубе пахло мокрыми пальто и жареным луком, а кто-то поставил на край сцены кувшин с красными листьями.

Это был тот же клуб, сказал он, пятьдесят восемь лет назад, в октябре. Бумажные фонарики на верёвках, бочка сидра, весь городок. Ты пришла с несколькими мамами своих учеников, в зелёном платье с белым воротничком, и все на тебя смотрели, потому что ты была новенькая, да ещё учительница. Сначала ты не танцевала. Ты стояла у стены и очень вежливо разговаривала с мамами, держа стакан сидра, который так и не выпила.

«Я пригласил её на третий танец, — сказал Эмиль. — Не на первый. Первый — чтобы покрасоваться. Второй — для сестры. А третий — тот, который всерьёз». Это был вальс. Ты сказала ему, что не умеешь, а он ответил, что ничего страшного, он будет считать, а тебе нужно только слушать.

Я спросила, какой ты была в танце. «Ужасной, — сказал он. — Первую минуту». Ты дважды наступила ему на ногу и оба раза извинилась, как ученица, которая посадила кляксу на чистую страницу. А потом, сказал он, ты перестала смотреть себе под ноги и стала смотреть через его плечо на фонарики, и после этого не сбилась ни разу.

Я попросила его показать, как он считал. Он с минуту смотрел на меня, будто думал, что я могу над ним посмеяться, а потом отстучал счёт двумя пальцами по столу. Раз, два, три. «Раз — длинный, — сказал он. — На раз шаг большой, на два и три — маленькие. Как на вёслах. Гребок, потом отдых, отдых». Он тихо-тихо напел несколько тактов — медленную мелодию, которая поднималась, переворачивалась и опускалась. Я её не знала.

Дома в тот вечер я попробовала это на твоей кухне, с метлой вместо кавалера, — тебя бы это очень насмешило. Большой шаг, маленький, маленький. Лучше всего получается, как я обнаружила, если думать, что мешаешь в кастрюле: один длинный круг, потом два маленьких сбоку. Попробовать можно где угодно, где есть немного пола и мелодия на три счёта. Через минуту мои ноги поймали рисунок, и я поняла, почему он сказал, что это как на вёслах.

Когда-то, давным-давно, вальс считался неприличным танцем, потому что пары держали друг друга и кружились вместе, а не стояли порознь в рядах, касаясь друг друга лишь кончиками пальцев. Старшие предупреждали, что от него у молодых закружится голова и они наделают глупостей. А потом он стал танцем каждой свадьбы и каждого сельского клуба, тем, который бабушки и дедушки осторожно танцуют в конце вечера, пока дети смотрят. Думаю, со многими новыми вещами так и бывает: сначала неприлично, потом обычно, потом дорого сердцу.

Эмиль сказал, что после третьего танца ты танцевала с ним ещё и пятый, и восьмой, а потом музыка кончилась, и он проводил тебя по озёрной тропинке до учительского дома, а на камышах как раз начинал появляться иней. У дверей ты пожала ему руку. «По-учительски, — сказал он. — Очень правильно». А потом, сказал он, ты засмеялась и ушла в дом.

Больше он мне ничего не рассказал. Он допил сидр, встал и сказал, что ему пора домой, хотя ни за чем особенным. Аккордеон играл что-то быстрое, и дети кружили друг друга посреди зала.

Думаю, Овидий был прав. Фонариков больше нет, и бочки с сидром, и зелёного платья. Пол в клубе новый. Но в двух пальцах старика на столе счёт всё ещё живёт — долгий, короткий, короткий, — а сегодня он и в моих ногах.

Твоя Вера

День 19. Напетый вальс

Гораций писал: лови день, как можно меньше доверяя завтрашнему.

Первую половину этой строчки дети любят выкрикивать. Вторую я поняла только недавно.

Дорогая бабушка!

Сегодня я приехала к тебе ранним автобусом, с банкой ячменного супа госпожи Варги в сумке и без писем. Ханне встретила меня у дверей двенадцатой палаты и сказала, что утро у тебя было хорошее. Ты позавтракала у окна, смотрела на птиц у кормушки и два раза сказала ей, что пойдёт снег, хотя снега не будет.

Ты сидела в кресле с синим пледом на коленях. Когда я вошла, ты подняла глаза с той вежливой улыбкой, которую даришь посетителям, и сказала: «А, хорошо, барышня. Дети уже ушли домой?» Я сказала, что да, все ушли домой. Ты сказала, что это хорошо, потому что в переулке теперь рано темнеет. Потом спросила, не забыла ли я прикрыть на ночь печь. Я сказала, что не забыла.

Комната у тебя маленькая и чистая, и на полке твои собственные вещи: фотография дедушки в выходном костюме, фарфоровая собачка, которую мама привезла из твоей старой квартиры, кувшин с сухой лавандой. У двери кто-то пишет на маленькой доске день недели, крупными буквами, и меняет его каждое утро. Пока я была у тебя, ты несколько раз поглядывала на неё, будто проверяла, не сдвинулся ли он.

Я заготовила очень много всего, что хотела сказать. Хотела рассказать тебе про журнал, и про госпожу Варгу, и про сливовый пирог. А вместо этого села на край кровати с банкой супа на коленях и через какое-то время сказала только одно слово. Я сказала: «Эмиль».

Ты не ответила. Твои руки, которые складывали и раскладывали край пледа, замерли. Ты долго смотрела в окно. А потом совсем тихо начала напевать. Это была медленная мелодия, которая поднималась, переворачивалась и опускалась, и я сразу её узнала, потому что Эмиль напевал её мне в клубе и отстукивал двумя пальцами по столу. Раз, два, три. Ты пропела её два раза, не сфальшивив ни разу, и пока пела, протянула руку, взяла мою и крепко держала, в такт.

Когда ты замолчала, ты сказала: «Хорошая мелодия. Вы её знаете?» Я сказала, что учу её. Ты сказала: «Она простая. Первый шаг — длинный». Потом вошла Ханне с чайной тележкой, и ты спросила её, пойдёт ли снег.

Потом, в коридоре, Ханне сказала мне, что такое бывает часто. Музыка, сказала она, обычно уходит одной из последних. Песни, выученные в молодости, словно хранятся где-то глубже и надёжнее, чем имена и даты, и поэтому персонал каждый день после обеда поёт с жильцами. Она сказала: «Приносите ей мелодии, а не вопросы. Вопрос просит её что-то найти. А мелодия даёт ей дойти туда самой».

Так что вот маленькая вещь, которую я попробовала и теперь буду пробовать каждый раз и которую может попробовать любой, чей любимый человек начал забывать. Не спрашивай: «Ты помнишь?» Напой первую строчку чего-нибудь старого и подожди. Если ничего не придёт, это тоже ничего. Ты всё равно подаришь человеку минуту музыки, а это не так уж мало.

Я всё думаю, почему старые песни остаются. Мелодия не хранится в одном месте, как имя на карточке. Она живёт и в теле — в дыхании, в движении рук и ног, — так повар, который пятьдесят лет печёт один и тот же хлеб, может замесить его в темноте. Слова могут уйти. Счёт остаётся.

Суп я оставила Ханне тебе на ужин, и она обещала разогреть его в кастрюльке и сказать тебе, что он от одной из твоих учениц. Думаю, тебе это понравится, даже если ты не будешь знать почему. Когда автобус перевалил через холм, озёрный городок был уже тёмным, а окна — жёлтыми.

Гораций велел нам ловить день. Раньше я думала, что это значит — успеть очень много. Сегодня это значило сидеть на краю кровати три минуты вальса, держа руку, которая держала мою в ответ, и больше ничего не просить у завтрашнего дня.

Твоя Вера