Видим ли мы сны только в одном виде сна?

Часто говорят, что сны бывают только в одном виде сна.

Есть убеждение, которое можно найти в школьных учебниках, на плакатах и по всему интернету: сны мы видим только в быстром сне (REM), в той стадии сна, когда глаза быстро двигаются под закрытыми веками. Вне этой стадии, говорят, разум просто выключен, как радиоприёмник, у которого вилку выдернули из розетки.

Первая половина этого близка к правде, а вторая — нет. В быстром сне (REM) сны обычно самые яркие, больше всего похожи на истории и легче всего запоминаются. Но люди, которых будят из другого вида сна, медленного сна, тоже довольно часто рассказывают о снах. Обычно эти сны короче и проще, больше похожи на мысль или одну картинку, чем на фильм, но всё-таки это сны. Радиоприёмник никогда не выключен из розетки полностью. В одни часы он играет целую песню, а в другие между станциями доносится лишь несколько нот.

Мой брат узнал об этом дождливым вечером в конце весны и поначалу отказывался верить.

Брат уснул над домашним заданием под дождь.

Дождь шёл весь день. Я вернулась из пекарни в полдень, проспала до пяти и проснулась от звука воды, которая стекала с крыши мастерской в старое жестяное корыто, стоявшее у бабушки под водостоком. Этой дождевой водой она промывала детали велосипедных цепей, потому что, по её словам, водопроводная вода оставляла пятна.

Брат лежал на диване с раскрытым учебником химии на груди. Мне кажется, он спал минут десять или чуть больше. Когда я вошла, он быстро сел, как садятся люди, которым неловко, что их застали дремлющими.

«Я видел её руки, — сказал он. — Только руки. Она раскладывала винты в жестянку с вмятиной на крышке. Крупные налево, мелкие направо».

«Это сон», — сказала я.

«Не может быть, — сказал он. — Я едва уснул. Сны бывают только в REM, а REM наступает позже. Я читал».

Он был так уверен и так рад, что у него есть факт, за который можно держаться, что я чуть было не уступила. Но картинка, которую он описал, была очень ясной и пришла к нему так, как такие картинки часто приходят в неглубоком сне: без сюжета, без разговоров, только пара рук, которые делают одно знакомое дело снова и снова, как короткий фильм, который крутится по кругу в витрине магазина.

Мой собственный сон той весной был разрезан пекарней на куски. Я часто просыпалась в три с обрывком чего-то в голове: противень с булочками, голос, выкрикивающий заказ, дверь, которую я не могла открыть. Ни разу я не нашла её в этих обрывках и немного завидовала брату.

Что попробовать этой ночью

Прежде чем спорить, мы сделали одну вещь, которую я начала делать в те ночи, когда сон казался далёким. Я предложила это брату, потому что плечи у него поднялись чуть не до ушей, и я предлагаю это тебе.

Ляг и выбери поездку, которую хорошо знаешь. Это может быть автобусный маршрут, линия поезда или дорога пешком от твоего дома до дома друга. Медленно вдохни, считая до четырёх, а на выдохе, чуть более долгом, назови про себя первую остановку этой поездки. На следующем вдохе — вторую остановку. Продолжай, одна остановка на каждый вдох, и не торопись.

Если собьёшься, ничего страшного. Вернись к началу линии и начни заново, как автобус возвращается в парк и снова выходит на тот же маршрут. В большинство ночей я засыпаю где-то между четвёртой и девятой остановкой.

Брат выбрал ночной автобус, на котором бабушка ездила к нашей двоюродной бабушке у моря. Он знал все остановки, потому что бабушка перечисляла их ему, когда он был маленьким. Он доехал до моста, потом открыл глаза и сказал, что теперь слишком бодр, чтобы спать, и что он всё равно не верит мне насчёт снов.

Ночной сон идёт, как пригородный поезд со всеми остановками.

Тогда я попробовала объяснить так, как объяснила бы бабушка, — с помощью расписания.

Ночной сон — не один долгий ровный отрезок. Он идёт циклами, и каждый цикл длится примерно полтора часа, чуть больше или чуть меньше. В каждом цикле спящий опускается из неглубокого сна в глубокий, поднимается обратно, а потом обычно входит в отрезок быстрого сна (REM), прежде чем начнётся следующий цикл. За целую ночь таких циклов несколько, один за другим, как медленный поезд снова и снова останавливается на одних и тех же станциях длинной линии. К утру отрезки быстрого сна обычно становятся длиннее, а глубокого сна — короче.

«Значит, это петля», — сказал брат.

«Скорее маршрут с повторами, — сказала я. — Неглубокий сон, глубокий, снова неглубокий, потом REM. И опять по кругу».

Ему это понравилось. Он взял карандаш и нарисовал это на обороте домашнего задания по химии — линию с точками, как схема остановок на автобусной остановке. Потом посмотрел на рисунок и нахмурился, потому что на нём не было ничего, что говорило бы, будто сны бывают только у одного вида точек.

У тихих станций свои сны.

Старое убеждение упускает то, что на каждой станции линии есть своя жизнь, даже поздно ночью. В быстром сне (REM) сны часто длинные и странные, с меняющимися местами и людьми, которые разговаривают. В неглубоком медленном сне, особенно когда мы только засыпаем, разум часто показывает нам короткие простые картинки: лицо, руку, фразу, ощущение падения. Из глубокого сна о снах рассказывают реже, но всё-таки рассказывают.

Исследователи сна проверяли это в лабораториях. Они будят добровольцев в разные моменты ночи и спрашивают, что было у них в голове перед самым пробуждением. Разбуженные из быстрого сна, спящие очень часто описывают сон. Разбуженные из медленного сна, многие из них всё равно что-то описывают: образ, мысль, обрывок сцены, а иногда целую маленькую историю.

Короткая дрёма на диване дождливым вечером — как раз такой сон, в котором может появиться одна ясная картинка. Бабушкины руки, раскладывающие винты, не были историей. Это был один кадр, застывший, как слайд, оставленный в проекторе после показа.

Брат всё крутил свой рисунок.

«Значит, она может появиться где угодно на линии», — сказал он наконец.

Я сказала, что это один из способов это выразить и что он нравится мне больше, чем то, как это выражают плакаты.

От дождя в мастерской пахло маслом и пылью.

После ужина дождь усилился. Мы пошли в мастерскую, потому что её маленькая печка была самым тёплым местом в доме, и брат растопил её так, как учила его бабушка, — газетой и двумя палочками крест-накрест.

Мастерская в сырую ночь пахнет маслом, ржавчиной, старым деревом и чем-то сладким, чему я так и не смогла найти названия. Остановившиеся часы стояли на полках. Велосипед без переднего колеса прислонился к стене и ждал детали, которая теперь уже никогда не придёт. Брат взял жестянку с вмятиной на крышке и потряс её. Она была полна винтов, крупных и мелких, вперемешку.

Дождь по крыше мастерской — звук, который у меня навсегда связан с ней. В дождливые дни никто не приносил велосипеды, поэтому она чинила радиоприёмники: медленно вела ручку настройки сквозь шипение, пока не появлялся голос, потом крутила дальше, к следующему, как будто проверяла, что все станции на месте.

«Она бы терпеть не могла, что они так перемешаны», — сказал брат и начал раскладывать их, налево и направо, при свете печки.

Пока он раскладывал, я рассказала ему историю о человеке, который положил себе под голову череп вместо подушки. Он сказал, что это похоже на начало фильма ужасов. Я пообещала ему, что нет.

История этой ночи

Эта история из старой книги китайской мысли, названной по имени её автора, Чжуан-цзы, жившего больше двух тысяч лет назад. Книга полна шуток, говорящих зверей, мудрых старых мастеров и хитрых вопросов и часто смеётся над людьми, которые слишком в себе уверены.

В одной главе Чжуан-цзы в пути натыкается на старый череп, лежащий у дороги. Он сухой и белый, но всё ещё сохраняет форму. Чжуан-цзы постукивает по нему хлыстом и начинает задавать ему вопросы — отчасти из жалости, а отчасти, мне кажется, по привычке, потому что он человек, который не может перестать задавать вопросы.

Ты умер, спрашивает он, оттого, что слишком жадно хотел жить и потерял рассудок? Или тебя казнили, когда твоё царство пало? Или ты совершил что-то постыдное и не смог смотреть в глаза родным? Или ты умер от холода и голода? Или просто дожил до конца своих лет?

Череп, конечно, не отвечает. Наступает ночь. Чжуан-цзы придвигает череп к себе, кладёт на него голову, как на подушку, и засыпает.

Посреди ночи череп является ему во сне и говорит.

Ты говоришь, как ловкий спорщик, говорит он. Всё, о чём ты меня спрашивал, относится к заботам живых. У мёртвых нет ни одной из этих забот. Хочешь услышать, каково быть мёртвым?

Чжуан-цзы говорит, что хочет.

У мёртвых, говорит череп, нет ни правителя наверху, ни слуги внизу. Нет работ, которые надо делать, когда сменяются времена года. Мы позволяем всему небу и всей земле быть нашей весной и осенью. Даже царь на троне не так счастлив, как мы.

Чжуан-цзы не верит. Допустим, говорит он, я попрошу хранителя судеб вернуть тебе тело, кости, плоть и кожу и отправить тебя домой к родителям, жене и детям, в твою деревню, к твоим друзьям. Хотел бы ты этого?

Череп во сне глубоко хмурится. Зачем мне бросать счастье, которое больше царского, спрашивает он, и возвращаться ко всем трудам человеческого мира?

На этом история кончается. Нет последней строки, которая сказала бы нам, что думать.

В той же старой книге есть человек, который бьёт в барабан на похоронах.

Брат перестал раскладывать винты. «Значит, мёртвым хорошо, — сказал он. — В этом весь смысл?»

Я сказала ему, что с этой книгой никто не может быть до конца уверен, в чём смысл, и что в этом часть её очарования. Но я рассказала ему и о другом отрывке из той же главы. Когда умирает жена самого Чжуан-цзы, к нему приходит друг, чтобы утешить, и находит его сидящим на земле с вытянутыми ногами: он бьёт в таз, как в барабан, и поёт. Друг потрясён. Чжуан-цзы объясняет, что сначала горевал, как любой человек. Потом подумал о том, как она пришла в жизнь из ничего и как теперь ушла дальше, так, как сменяют друг друга времена года: весна — лето, осень — зима. Рыдать и причитать над этим, говорит он, значило бы показать, что он не понимает, как всё устроено. Поэтому он перестал и стал бить в барабан.

Брат посмотрел на барабанные палочки, торчавшие из его заднего кармана. «Это уже перебор», — сказал он. А через мгновение добавил: «Но я понимаю».

Свобода черепа принадлежит мёртвым, а не нам.

Я хочу ясно сказать то, что сказала ему дальше, потому что это важно. История черепа — это история о том, что мёртвые обрели покой. Это не история о том, что живые хотят к ним присоединиться. Череп свободен от работ и правителей, потому что его жизнь закончена. Наша — нет. Сам Чжуан-цзы, насколько можно судить по его книге, ещё долго жил, спорил и смеялся после той ночи у дороги.

То, что я взяла от черепа в ту ночь, было меньше и добрее. Последние месяцы бабушки были полны больничных бланков, больного колена и досады на руки, которые больше не справлялись с тонкой работой. В дрёме брата её руки раскладывали винты легко, как раньше. Может быть, эта картинка была способом его собственного разума освободить её от всего этого, как череп свободен от работ. Чем бы ни был этот сон, он вернул ей её мастерство.

Всё это время дождь ровно барабанил по крыше, как поезд, идущий по длинному мосту.

Брат задал вопрос, на который я не смогла ответить.

К десяти винты были разложены, крупные налево, мелкие направо. Брат закрыл помятую крышку и поставил жестянку на полку, где она стояла всегда.

«Сон Чжуан-цзы, — сказал он. — Как думаешь, сколько он длился? У него целый разговор с черепом. Это были часы или всё случилось за секунду, как говорят в фильмах?»

Я не знала. Я всегда наполовину верила тому, что говорят в фильмах: что длинный сон проносится за мгновение, как целый пейзаж, увиденный из окна скорого поезда. Я сказала ему, что выясню. Я записала ту ночь как эту главу, а его вопрос стал следующей главой, потому что ответ оказался одной из самых странных вещей, которые я узнала в тот год.

Он прикрутил печку, и мы ещё немного постояли в дверях мастерской, слушая, как дождь наполняет старое жестяное корыто под водостоком.