Идёт ли горе по ступеням, как поезд от станции к станции?

Многие думают, что горе идёт по линии с постоянными станциями.

Многие верят, что горе проходит через установленные стадии, по порядку, как поезд, который останавливается на станциях одной линии. Сначала неверие, потом гнев, потом торг, потом глубокая печаль, а в конце линии — принятие. Если ты всё ещё грустишь спустя много месяцев, говорит это поверье, значит, где-то пропустил пересадку или застрял между двумя остановками.

Горе не ходит по рельсам. Оно накатывает и отступает волнами. Люди движутся туда и обратно между чувствами: месяц спокойный, а потом тяжёлый день, смех на похоронах и слёзы на автобусной остановке полгода спустя. Знаменитый список стадий сначала был написан о людях, которые встречали собственную смерть, а потом его натянули на горе, как будто это расписание. Никаких установленных стадий нет, и никто не опаздывает.

Я и сама верила в эти станции — до первой недели зимы.

На остановке повесили зимнее расписание.

Я шла домой из пекарни в полдень, с мукой, ещё оставшейся в складках на костяшках пальцев, когда увидела его. Мужчина в куртке транспортной компании стоял у автобусного павильона через дорогу от нашего дома и разглаживал ребром ладони новый лист за стеклом. Это было зимнее расписание. Каждый декабрь время меняется, на несколько минут тут и там, а последний ночной автобус уходит раньше.

Бабушка всегда забирала новое расписание в первый же день. Она приносила его домой, сложенным в кармане пальто, расстилала на кухонном столе и проходила по нему с карандашом, отмечая автобусы, на которых могла бы поехать к родным, паромы, с которыми они стыковались, долгие ожидания, которые она заполнит книгой. Это был один из её маленьких праздников. Она любила показывать места, где две линии встречались всего на четыре минуты, как другие показывают редкую птицу. Пропущенная пересадка, говорила она, не беда, а случай посидеть в новом зале ожидания. Всё это она называла «читать год».

Я стояла перед стеклом и начала плакать. Не чуть-чуть. Тем плачем, от которого перехватывает дыхание и трясутся плечи, прямо там, на тротуаре, на холоде.

Мужчина в куртке разгладил последний угол листа. Потом он полез в сумку, достал запасной экземпляр, сложил его пополам и молча протянул мне. Я взяла. Кажется, я сказала спасибо. Он кивнул и пошёл к следующей остановке.

Мне казалось, что я откатилась на три станции назад.

Почти всю осень я чувствовала себя увереннее. Я спала, работала, смеялась над шутками брата. После бурной ночи и дневного гостя в ногах моей кровати мне даже стало казаться, что я знаю дорогу через этот год. Я думала, не говоря этого себе прямо, что доехала до тихой станции недалеко от конца линии.

Теперь мне казалось, будто меня посадили в поезд, идущий в обратную сторону.

В тот вечер я рассказала брату про остановку. Он сидел за кухонным столом с парой барабанных палочек и очень тихо постукивал по сложенному полотенцу, чтобы не разбудить соседей. Он перестал стучать и стал слушать.

«У меня такое было на прошлой неделе, — сказал он. — На репетиции. Кто-то сыграл песню, которую бабушка насвистывала в мастерской. Мне пришлось выйти постоять в коридоре». Он пожал плечами. «Я думал, это уже позади. Думал, я этот отрезок проехал».

«Я тоже так думала», — сказала я. Я развернула расписание на столе между нами, там, где раньше лежало её расписание. «У меня есть история на сегодня. Она про человека, который перестал быть уверен в том, в чём был уверен много лет. И про то, как мы видим».

История этой ночи

Около тысячи шестисот лет назад в Северной Африке епископ по имени Августин написал письмо своему старому другу, другому епископу, которого звали Еводий. Еводий написал ему после того, как умер молодой человек, служивший у него секретарём, и задал много вопросов о душе и о снах, в которых видят умерших. Августин ответил подробно. Посреди письма он рассказал историю, которую слышал от того самого человека, с которым она случилась.

Этого человека звали Геннадий, и он был врачом. Августин описывает его как врача, известного почти всем и очень дорогого ему самому, человека благочестивого и щедрого к бедным. Когда Геннадий был моложе, он сомневался, есть ли вообще жизнь после смерти. Он не мог решить этот вопрос, и это его мучило.

Однажды ночью ему приснилось, что перед ним стоит юноша удивительного вида и говорит: «Следуй за мной». Геннадий последовал за ним в какой-то город. Справа он услышал пение, такое сладкое, что едва мог его вынести. Он спросил, что это, и юноша ответил, что это гимны блаженных. Потом Геннадий проснулся и подумал, что это был просто сон.

В другую ночь тот же юноша пришёл снова. Он спросил Геннадия, узнаёт ли тот его. Геннадий ответил, что узнаёт, и очень хорошо. Юноша спросил, где они встречались. Геннадий вспомнил город и пение. Юноша спросил, видел ли он всё это во сне или наяву. «Во сне», — ответил Геннадий.

Тогда юноша спросил его, где сейчас его тело. «В моей постели», — ответил Геннадий. Знает ли он, спросил юноша, что глаза его тела закрыты и отдыхают и что этими глазами он не видит совсем ничего? Он знал. Так какими же глазами он видит юношу сейчас?

Геннадий не смог ответить.

И юноша ответил за него. Так же как сейчас, сказал он, когда ты спишь в постели с закрытыми и бездействующими глазами, у тебя всё же есть глаза, которыми ты видишь меня, так и после смерти, когда глаза твоего тела совсем ничего не будут делать, в тебе всё ещё будет жизнь, которой ты живёшь, и чувство, которым ты воспринимаешь. Больше не сомневайся.

Геннадий рассказал Августину, что после этого сна его сомнение ушло.

Августин был осторожен в том, что может доказать сон.

Брат катал одну палочку ладонью по столу. «А ты в это веришь? Что всё правда так и было?»

«Я верю, что Геннадию приснился этот сон, — сказала я. — Так говорится в письме. А что он значит — это его дело и Августина. Я читаю это как историю».

Сам Августин был осторожнее, чем иногда ожидают люди. В другом коротком сочинении, написанном несколько лет спустя, он замечает, что живые люди часто появляются в чужих снах, ничего об этом не зная. Подруге может присниться, что ты ей что-то объяснила, а ты в это время спала в своей постели и ничего об этом не знала. Поэтому, говорит он, сон об умершем человеке — не доказательство того, что этот человек приходил. Фигура во сне может быть образом, созданным в самом спящем, а умерший может вовсе ничего об этом не знать.

За это он мне и понравился. Он умел рассказать чудесную историю и всё же прямо сказать, где история кончается, а доказательство так и не начинается.

Со мной остался сам вопрос. Какими глазами ты видишь меня? Когда мне снится бабушка, мои глаза закрыты, и всё же я вижу её карандаш, её очки, расписание, разложенное под лампой. Мне не нужно, чтобы эта история что-то доказывала. Она описывает то, что знает каждый, кто горюет. Мы продолжаем видеть их ещё долго после того, как перестали их видеть, — какими-то глазами, которыми пользуются сны и память.

Горе приходит волнами, как паром качается на зыби.

Позже той ночью, когда брат ушёл наверх, я сидела за столом с расписанием и думала о станциях. Картина горя как железнодорожной линии аккуратна, и я понимаю, почему она людям нравится. Она обещает конец линии, платформу, на которую можно сойти и закончить.

Но горе для меня было больше похоже на ночной паром, который любила бабушка. Судно всё время идёт вперёд, ровно, сквозь темноту. А зыбь приходит сбоку, издалека, поднимает палубу и снова опускает её. Бывают часы, когда вода почти гладкая. Потом откуда-то, откуда не видно, приходит длинная волна, и ты держишься за поручень. Волна не значит, что судно повернуло назад. Она значит, что ты в море.

Люди, которые изучают горе, описывают нечто похожее. Чувства приходят, уходят и возвращаются снова, часто без предупреждения, от запаха, или песни, или листа бумаги за стеклом. Многие сохраняют связь с умершим человеком: разговаривают с ним, хранят его вещи, думают, что он сказал бы. Это нормальная часть горевания, а не признак того, что человек застрял.

Брат у двери в коридор и я на автобусной остановке не шли назад. Мы переправлялись в непогоду.

Мои сны о ней менялись вместе с месяцами.

Оглядываясь назад, я вижу, что и мои сны о ней шли волнами. В первые недели её в них вообще не было, только больничные коридоры и тихий голос ночной медсестры. Летом она приходила короткими кусочками, занятая чем-то руками где-то в доме или в пекарне. Потом почти всю позднюю осень мне не снилось о ней ничего, что я могла бы удержать, и я наполовину поверила, что это часть пути к концу линии.

В ту ночь, после остановки и истории, она снова мне приснилась. Она сидела у окна ночного автобуса с включённой лампочкой для чтения, и на коленях у неё было раскрыто новое расписание. Она не подняла глаз. Она просто передала мне карандаш через проход — так, как раньше передавала его через кухонный стол, — чтобы я могла отметить свои пересадки.

Я проснулась в три на смену, и карандаш всё ещё был у меня в руке, или так мне казалось. Это не было посланием. Это была картина, которую мой спящий разум сложил из прошедшего дня, расписания, истории о том, как видят закрытыми глазами, и моей любви к ней. Это была добрая картина, и я её сохранила.

Что попробовать этой ночью

Вот тихое дело, которое можно сделать в постели перед сном, когда думаешь о ком-то, по кому скучаешь. Я называю это «пройти по комнате с закрытыми глазами».

Ляг, выключи свет и закрой глаза. Выбери комнату, которую хорошо знал и которая принадлежала этому человеку или которую вы делили: кухню, мастерскую, машину, сад. Мысленно встань на пороге. Потом медленно пройди по ней и найди пять маленьких деталей, по одной. Чашка на полке. Звук, который издавала дверь. Цвет подушки. Запах. Инструмент на своём месте. Не торопись с каждой. Если по дороге поднимется печаль, пусть приходит, как волна, поднимающая палубу, и продолжай медленно дышать, выдыхая чуть дольше, чем вдыхаешь. Не нужно её останавливать. Волны проходят. Когда найдёшь свои пять деталей, вернись к порогу, выключи свет в комнате, которую представлял, и позволь себе уплыть.

Я сделала это на вторую ночь зимы. Моими пятью деталями были карандаш, сложенное расписание, щелчок лампы в мастерской, запах машинного масла и велосипедный звонок, который она держала на подоконнике по причине, которую так никто и не узнал.

В воскресенье позвонила двоюродная сестра с новостями о малыше.

В воскресенье, когда мама была дома, позвонила наша двоюродная сестра. Ещё осенью она сказала нам, что ребёнок должен родиться в середине зимы, а теперь рассказала, что стоит у себя на кухне и пытается завязать шнурки через собственный живот, и у неё не получается. Мама включила громкую связь, чтобы мы все слышали, как она смеётся. Малыш толкается, сказала она, каждый раз, когда играет музыка, особенно барабаны.

Брат был этим очень доволен.

После звонка мама взяла со стола расписание и прочитала его так, как читала бабушка, ведя пальцем вниз по столбцам. Она ничего не сказала. Она поставила маленькую карандашную отметку рядом с последним ночным автобусом, потом сложила лист и положила его точно туда, где он лежал.

Часовщик принёс назад одни из её незаконченных часов.

В понедельник днём пошёл мокрый снег. Часовщик через дорогу перешёл к нам с поднятым воротником, прижимая к груди что-то завёрнутое в кухонное полотенце. Это был один из заказов, которые бабушка не успела закончить, — деревянные каминные часы с треснувшим стеклом, принадлежавшие соседке, которая держит пчёл.

Он поставил их на верстак в мастерской, развернул и завёл бабушкиным ключом, который всё ещё висел на своём гвозде над верстаком. Он сказал, что соседка попросила, чтобы часы побыли здесь несколько дней, прежде чем она заберёт их домой, — чтобы они потикали в мастерской, где их начали чинить.

Брат спросил его, будет ли история на самую длинную ночь, до которой оставалось всего три недели. Я сказала, что будет. Я уже берегла её для следующей главы.

Каминные часы тикали на верстаке, ровно, как велосипедная цепь на длинной ровной дороге, а за окном мокрый снег медленно превращался в настоящий.