Глава 6. Две сестры носят один синий платок у прилавка с яйцами

На гвозде в глубине прилавка с яйцами висит синий платок, выцветший на узле. Под ним, стопками до плеча, стоят серые картонные лотки, по тридцать яиц в каждом, коричневые, белые и крапчатые, и к некоторым ещё прилип клочок соломы. Прилавок пахнет соломой, картоном и холодным утром.

Платок и есть ответ про торговку яйцами, которая в половине девятого знала Дорн, а сразу после полудня не узнала. Он принадлежит прилавку, а не человеку. Каждый день в двенадцать он меняет голову: переходит от одной сестры к другой, как палочка в эстафете.

Иди Гантон работает в утреннюю смену двадцать лет. Она знает Дорн, маму Дорн и любимые яйца мамы Дорн. Флорри Гантон, на три года моложе, пришла к прилавку этой зимой работать во второй половине дня. Под одним и тем же синим платком, с одинаковыми круглыми лицами и одинаково проворными руками, сестёр трудно различить уже с трёх шагов.

Самое верное различие — велосипед: Флорри приезжает с фермы, а Иди, которая так и не научилась, говорит, что начинать уже поздно, и ходит пешком из своей квартиры за пекарней.

Прилавок и куры принадлежат Гарольду Бёрчу. Он фермер твёрдых привычек и твёрдых правил, и первое его правило написано на карточке, приколотой рядом с платком: «Иди утром, с семи до двенадцати. Флорри после обеда, с двенадцати до пяти. Не меняться».

Много лет назад, рассказывает он тебе, две девушки поменялись сменами у него за спиной, и в жестянке целый месяц не хватало денег. С тех пор он не доверяет никаким заменам. Его отец держал кур на той же ферме и продавал яйца с того же угла, и Гарольд до сих пор каждый вечер пересчитывает жестянку с отцовским латунным карандашом за ухом.

В апрельский четверг, за неделю до Пасхи, когда Длинный зал увешан бумажными яйцами, а каждый ребёнок на рынке считает дни, в жестянке снова недостача.

Большая недостача.

Гарольд стоит у лотков с кепкой в руках и вертит её. «Двадцать лет, — говорит он. — Ни гроша недостачи, при Иди — никогда. Ни единого раза».

В десять утра Альфи Данн, мальчишка из пекарни через площадь, принёс деньги за тридцать дюжин яиц для пасхальной выпечки. Он заплатил женщине в синем платке бумажками, отсчитал их на лотки у неё на глазах и видел, как она сложила их в карман фартука. Она была занята другим покупателем и почти на него не смотрела.

Вечером, когда Гарольд пересчитал жестянку, денег пекарни там не оказалось. Яйца уехали через площадь. Бумажки уехали куда-то ещё.

В пятницу утром ты по очереди беседуешь с каждой сестрой в глубине кафе, пока госпожа Одиль Фенн не даёт чайнику остыть и делает вид, что не слушает.

Иди говорит, что отработала свою смену как обычно, с семи до двенадцати. Никакой мальчишка из пекарни ей ничего не платил. Если он и заплатил кому-то, то не ей. Всё это время она не сводит глаз с чашки, и ты замечаешь, что чай она пьёт, только когда он остынет.

Флорри говорит, что отработала свою смену как обычно, с двенадцати до пяти, и приехала в полдень, как всегда, на своём синем велосипеде по дороге с фермы.

А до того, говорит она, всё утро была на ферме, собирала яйца. Гарольд, когда его спрашивают, говорит, что с рассвета был на дальнем поле и вообще никого не видел. Флорри ничего не знает ни о каких деньгах пекарни. Она смотрит тебе прямо в глаза, как картёжница, которой сказали, что так делают честные люди.

Альфи двенадцать лет, и к своему поручению он относится серьёзно, как к финалу кубка. Насчёт десяти часов он уверен. Так показывали и часы пекарни, и часы рынка, а пекарша, высокая, вся в муке, с голосом как корабельная сирена, перед уходом дважды заставила его повторить сумму.

Пекарша подтверждает это со своего порога, в муке по локоть: без пяти десять, бумажки в кулаке, а к четверти одиннадцатого обратно, и без всякой расписки, потому что торговка яйцами её так и не выписала.

Итак, у тебя две сестры, две смены, один синий платок и одна пропавшая пачка бумажек. Если правило соблюдалось, в десять у прилавка стояла Иди. Но Дорн смотрит не на правило. Она смотрит на сестёр.

«Когда правило говорит, что двое никогда не меняются, — говорит она, — первым делом надо спросить, не поменялись ли они».

Ты думаешь о синем платке на гвозде, который в полдень переходит с одной головы на другую, и о том, как легко он мог бы перейти и в семь, а знали бы об этом только сами сёстры.

Потом она быстро, между глотками, даёт тебе свой список.

Проверь, как каждый пришёл и ушёл. Ноги, автобусы, велосипеды: все как-то добираются, и кто-нибудь обычно замечает.

Проверь, что помнит тело. Ожог, хромота, простуда, онемевшая губа: тело ведёт свой собственный дневник дня.

Проверь, что ты видел своими глазами за последний час, прежде чем верить тому, что тебе говорят.

Проверь само правило. Правило, приколотое на гвоздь, говорит, что должно было случиться, а это не всегда то же самое, что случилось.

Перед уходом ты узнаёшь ещё две вещи.

Первая — от Пима. С тех пор как прошлой весной у грузовых ворот украли велосипед, он держит у стойки маленькую чёрную доску и пишет мелом время, когда приезжает каждый велосипед. В четверг на доске значилось: «Синий велосипед, без десяти семь». Синий велосипед на рынке только один, и он принадлежит Флорри.

Вторая — от госпожи Фенн, когда сёстры уже ушли. В четверг утром, рассказывает она, Иди зашла без четверти одиннадцать, прямо из зубоврачебного кресла, и госпожа Фенн её едва узнала. Пол-лица у Иди спало, и всё, что она смогла промямлить, было: «Полтора часа в этом кресле». Пить чай она не могла; просидела с ним, пока он не остыл, и так и оставила. Иди была единственной из Гантонов, кто в то утро заходил в дверь кафе.

Остановись здесь. Кто стоял за яйцами в десять утра в четверг?

Первое: первый способ — по велосипеду на стойке Пима

Флорри говорит, что приехала в полдень на своём синем велосипеде, как обычно. Но доска Пима говорит, что синий велосипед въехал в грузовые ворота без десяти семь, а Пим пишет время мелом в ту же секунду, как колесо касается стойки, как судья, который записывает гол в блокнот.

Больше никто на этом велосипеде не ездит; Иди вообще не умеет кататься. Женщина, которая приезжает без десяти семь на смену, начинающуюся в двенадцать, не отсыпается дома. Флорри была на рынке с утреннего колокола. В кафе она не сидела: госпожа Фенн в то утро видела только Иди. Она была там, где положено быть женщине в синем платке: за яйцами.

Значит, сёстры поменялись. Утро отработала Флорри, и Флорри в десять взяла у Альфи деньги пекарни.

Второе: второй способ — по остывшему чаю

Теперь оставь велосипед на стойке и думай только об Иди. Она говорит, что стояла у прилавка с семи до двенадцати без перерыва. А ведь без четверти одиннадцать она сидела в кафе с наполовину онемевшим после зубного лицом и не могла пить.

Она пришла прямо из кресла и, по её же промямленным словам, просидела в нём полтора часа. Отсчитай назад от без четверти одиннадцать: примерно с четверти десятого Иди сидела в зубоврачебном кресле, прямо поперёк десяти часов Альфи. И посмотри ещё раз на то, что ты сегодня видел сам: она всё ещё даёт чаю остыть, потому что зуб всё ещё болит.

Значит, в десять Иди за яйцами не стояла. Там стоял кто-то в синем платке, а этот платок носят только двое. Женщиной у прилавка в десять часов была Флорри.

Два способа, велосипед и чашка, и они сходятся у одного синего платка. Флорри в среду предложила поменяться, чтобы Иди сходила к зубному. Иди согласилась и попросила никому не говорить из-за карточки Гарольда. Флорри промолчала и ещё кое о чём.

Когда ты раскладываешь всё по полочкам, Флорри сдаётся быстрее, чем картёжница с пустыми руками. Бумажки лежат в седельной сумке синего велосипеда, всё ещё в бумажной ленте пекарни. Иди, которая лгала только ради того, чтобы сохранить место, краснеет до корней волос и сама всё рассказывает Гарольду.

Гарольд ворчит целую неделю. Никто ничего другого и не ждёт. Потом он снимает свою карточку с гвоздя и пишет новую: «Меняетесь — скажите мне». Флорри у прилавка больше нет. Иди теперь носит синий платок весь день и снова пьёт чай горячим.

Запомни: правило говорит, что должно было случиться, а улики говорят, что случилось.

Напротив прилавка с яйцами, через проход, книжный прилавок повесил свежую афишу со старой фотографией темноволосой молодой женщины с карандашом за ухом: знаменитая писательница, которой теперь восемьдесят, приедет подписывать свои книги одним апрельским вечером. Иди, заворачивая яйца для Дорн, качает головой, глядя на афишу. И с чего бы писательнице, которая, как клялся книготорговец, десять лет не выходила из дома, соглашаться подписывать книги под крышей Старого рынка?