Глава 20. Знаменитый старый чемпион снова садится за крайний стол

Под аркадой за окнами кафе стоят шесть каменных шахматных столов, клетки на них выложены светлым и тёмным камнем и отполированы там, где пятьдесят лет лежали локти. К краю крайнего стола привинчена латунная табличка. На ней одно под другим имена шахматных чемпионов рынка, и самые старые буквы почти стёрты большими пальцами.

У старика из угла кафе, того, что смотрел конкурс тыкв, не взглянув ни на одну тыкву, теперь есть для себя имя. В первую субботу ноября он садится за крайний стол, выставляет деревянные часы и старую книгу и сообщает всем, кто может его слышать, что он — Ксавье Квелл.

Когда это происходит, ты стоишь в дверях кафе с чашкой чая и чувствуешь, как вокруг тебя замирает вся аркада. Игроки застывают с фигурами в руках. Чьи-то часы тикают дальше, никем не нажатые, и никто не тянется их остановить.

Первое: имя Ксавье Квелла на латунной табличке

Имя Квелла на латунной табличке четвёртое. Сорок лет назад он выиграл великий финал рынка за один день, которого не забыл никто из видевших, потом собрал фигуры и больше не возвращался. Каждый шахматист в аркаде слышал эту историю, и большинство может рассказать её с ходами.

Стеллан Восс может рассказать её лучше всех, потому что тот финал проиграл он. Ему восемьдесят один, он по-прежнему играет каждую субботу, и когда незнакомец произносит имя Квелла, руки у Стеллана начинают так дрожать, что он опрокидывает собственного короля.

«Шёл дождь, — рассказывает тебе потом Стеллан, — и во всей аркаде было так тихо, что слышно было, как дождь стучит по стеклу. Сорок ходов. Он ни разу не улыбнулся. Потом пожал мне руку, ушёл на площадь — и всё».

Второе: десять монет за доску ради партии с легендой

Предложение незнакомца простое. Прощальный сеанс одновременной игры: в следующую субботу, на всех шести столах, старый чемпион против всех желающих, десять монет за доску, платить сейчас. А ещё — подписанные экземпляры старой книги партий Квелла для всех, кто захочет, по цене, от которой брови госпожи Одиль Фенн ползут вверх.

«Вчера приехал ночным поездом, — говорит он толпе. — Впервые за сорок лет. Не мог позволить старому месту закрыться без последней партии». До обеда платят двенадцать игроков. Стеллан Восс покупает три книги.

Потом незнакомец, чтобы размяться, играет две быстрые партии с мальчишками из Рыбного зала, двигая фигуры быстро и не умолкая ни на миг, как теннисист, который подаёт, пока ты ещё не готов. Обе он выигрывает. Мальчишки в восторге, что проиграли легенде.

Инспектор Елена Дорн, которая играет за этими столами каждую субботу с самого детства, не платит. Она покупает кофе и наблюдает за ним так, как наблюдает за соперником, который только что предложил ей пешку даром.

Третье: карандашные чёрточки на дверном косяке кафе

Внутри кафе косяк кухонной двери весь покрыт карандашными чёрточками. Это самый старый обычай шахматных столов. Каждый новый чемпион встаёт спиной к косяку, сняв шляпу, а Пим кладёт ему на макушку плашмя линейку, проводит черту столярным карандашом, а потом пишет инициалы и год.

Пока ты ждёшь свой чай, ты считаешь чёрточки: их тридцать одна, самой новой двенадцать лет. Обычай кончится, когда закроется кафе, и никто пока не сказал, что станет с косяком.

На середине высоты косяка — черта с пометкой «К. К.». Пим помнит, как её проводил. «Ему было двадцать шесть. Стоял очень прямо. Не хотел выглядеть коротышкой рядом с остальными».

Днём молодой фотограф из местной газеты хочет сделать снимок: старый чемпион рядом со своей старой чертой. Незнакомец снимает шляпу и, улыбаясь, встаёт к косяку в плоских стоптанных туфлях. Ты стоишь прямо рядом с ним и ясно это видишь. Макушка у него на целую ладонь выше черты «К. К.».

Он стучит пальцем по черте и смеётся. «Гляньте-ка. Годы были ко мне добры». Фотограф тоже смеётся. Стеллан Восс — нет. Пим за стойкой со своим супом вообще ничего не говорит, но ты видишь, как он смотрит на черту, потом на голову незнакомца, потом снова на черту — как судья проверяет, пересёк ли мяч линию ворот.

Четвёртое: три субботы в угловом кресле

Пока фотограф собирается, госпожа Фенн протирает стойку и говорит, ни к кому особо не обращаясь, что знает это лицо. Он сидел у неё в углу каждую субботу октября, по меньшей мере три субботы, с собственной маленькой шахматной доской.

«Расспрашивал меня обо всём на свете про старого чемпиона, — говорит она. — За каким столом он играл. Что пил. Что носил. Я сказала: крайний стол, чёрный кофе, зелёный шарф». Сегодня незнакомец сидит за крайним столом, пьёт чёрный кофе, в зелёном шарфе.

«Настоящий почти слова не говорил, — добавляет госпожа Фенн. — Сидел, кофе остывает, подбородок на кулаке, а если и заговаривал, то чтобы сказать спасибо. А этот с девяти утра рта не закрывает».

Дорн вертит в пальцах кусочек сахара. «Хороший шахматист перед каждым ходом проверяет всю доску, — говорит она. — И мы тоже». И выдаёт тебе свой список.

Проверь то, что никогда не меняется. Лица покрываются морщинами, волосы белеют, голоса ломаются, но кое-что во взрослом теле остаётся неизменным на всю жизнь.

Проверь первый день рассказа. Если кто-то говорит, что только что приехал, спроси, кто видел его раньше.

Проверь вопросы, которые люди задавали, а не только ответы, которые они дают. Тот, кто учит роль, задаёт вопросы, которые настоящему человеку и в голову бы не пришло задать.

Пятое: первый способ — по черте, которую оставил чемпион

Начни с косяка. Пим провёл черту Квелла, когда тому было двадцать шесть, и стоял он очень прямо. Взрослый мужчина в двадцать шесть уже вырос. За сорок лет после этого он может только опуститься — немного, как сгибаются спины и сутулятся старики.

Незнакомец стоял у того же косяка, в плоских туфлях, без шляпы, и макушка у него была на целую ладонь выше черты. Пим, который сорок лет назад держал линейку, увидел то же, что и ты.

Добрые годы многое могут. Но они не могут сделать шестидесятишестилетнего человека выше, чем он был в двадцать шесть. Ни каблуков, которые объяснили бы разницу, ни шляпы. Кто бы он ни был, он не тот человек, что стоял у этого косяка.

Шестое: второй способ — по вопросам, заданным в октябре

Теперь начни с календаря. Незнакомец говорит, что приехал вчера ночным поездом, впервые за сорок лет. Но госпожа Фенн видела его у себя в углу три субботы в октябре, а ты и сам видел его в день конкурса тыкв, склонившегося над своей маленькой доской.

И посмотри, на что он потратил эти субботы. Он спрашивал, за каким столом играл Квелл, что тот пил и что носил. Настоящий Квелл знал бы все три ответа, не спрашивая.

А потом он явился со всеми тремя ответами напоказ, как картёжник, подсмотревший колоду. Это не чемпион возвращается домой. Это актёр учит роль.

Две дороги, одно место. Дорн садится напротив него за крайний стол и расставляет фигуры. Она тихо говорит, что сыграет с ним на деньги двенадцати игроков.

Он смотрит на косяк, потом на госпожу Фенн, а потом возвращает деньги, монету за монетой, не сдвинув ни одной фигуры. Двенадцать игроков стоят в очереди за своими монетами так же терпеливо, как утренняя очередь за чаем госпожи Фенн, и двое из них потом жмут Дорн руку, будто она выиграла финал.

Его зовут Раймонд Талл, и на трёх других ярмарках в этом году он был тремя другими знаменитыми игроками. «Как вы узнали?» — спрашивает он Дорн почти вежливо. Она показывает на кухонную дверь. «Каждый рынок хранит свои записи, — говорит она. — Этот хранит их карандашом».

Стеллан Восс всё равно оставляет свои книги. Под каждой поддельной подписью он пишет собственным старательным почерком: «Проиграл настоящему, сорок лет назад. С. В.». В тот вечер они с Дорн играют за крайним столом, пока в кафе не гаснет свет, и он рассказывает тебе настоящий финал, ход за ходом, как может только тот, кто его проиграл.

Запомни: с годами люди становятся ниже, но никто не перерастает черту, которую оставил на косяке в двадцать шесть.

Одно из того дня всё ещё не даёт тебе покоя. В десять минут четвёртого по часам кафе, пока Раймонд Талл возвращал монеты, казначей рынка стоял у стойки в своей серой шляпе и платил за кофе. Через две минуты по лестнице сбежал конторский служащий: казначей только что вынес из конторы наверху большую счётную книгу — в десять минут четвёртого по конторским часам. Как один человек может быть в двух местах в одну и ту же минуту?