Глава 15. Два фонаря меняются местами посреди ночи

Посмотри на фонарь ночного сторожа, висящий на гвозде у двери Рыбного зала. Латунный, помятый, тёплый на ощупь даже утром. Три его стекла прозрачные. Четвёртое красное: осколок старого окна Цветочного зала, разбитого бурей тридцать лет назад и вставленного сюда самим Яреком Нольте, который с тех пор носит этот фонарь каждую ночь.

Ночью рынок принадлежит сторожам. Прилавки стоят, укрытые холстиной, как спящие лошади, стеклянная крыша держит немного звёздного света, коты выходят из подвалов, и слышно только шаги, капель из кранов Рыбного зала да часы с боем у Пима, которые прочищают горло перед каждым часом. Ярек говорит, что залы дышат. Никто над ним не смеётся.

В декабре залы перестанут дышать, и сторожить будет нечего. Оба сторожа это знают. Ярек стал обходить Цветочный зал длинной дорогой, мимо колонн, где он ухаживал за своей женой, — просто потому, что таких случаев осталось немного.

Так почему же Пим в половине четвёртого увидел из окна, как этот красный отсвет движется по Часовой галерее, которая вовсе не входит в обход Ярека? Потому что в ту ночь, вопреки всем правилам рынка, Ярек и второй сторож, Лейф Мосс, поменялись обходами.

На рынке два ночных обхода. Обход Ярека — Рыбный зал, Длинный зал и подвалы.

Обход Лейфа — Цветочный зал, Часовая галерея и дорожка по крыше.

У каждого обхода свои контрольные часы, висящие у своей начальной двери: тяжёлая круглая коробка, которую сторож носит с собой и на каждом посту поворачивает в ней ключ, чтобы часы выбили пост и время на бумажной ленте внутри. Часы принадлежат обходу, а не человеку.

С фонарями дело другое. Они принадлежат людям. Лейф носит простой фонарь с четырьмя прозрачными стёклами, купленный новым в год, когда он начал работать. Ярек скорее одолжит тебе свои зубы, чем свой фонарь, а Лейф, если спросить, говорит, что даже ни разу его в руках не держал.

Первое: часы исчезают между обходами

Отмар Инге, который чинит часы в Часовой галерее, в ту ночь засиделся допоздна и в половине двенадцатого запер свою стеклянную витрину, где в бархатных рядах тихонько тикали сорок старых карманных часов. В четверть третьего красный фонарь поднялся по лестнице галереи, нашёл витрину открытой и пустой и поднял тревогу. Звон пронёсся по пустым залам, как свисток в конце финала кубка, и полулицы проснулось.

К утру оба сторожа признались в обмене. Пим видел красный фонарь, и отпираться было бесполезно. Но они не сходились в том, когда это случилось, и в этом единственном расхождении и было всё дело.

«В два, — сказал Ярек, седой и неторопливый, тридцать лет обходящий залы. — Лейф спустился к двери Рыбного зала в два и попросил меня взять галерею. Сказал, что колено болит на лестнице. Я отдал ему свои часы и взял его. Через пятнадцать минут нашёл витрину».

«В полночь», — сказал Лейф, молодой и быстрый, потирая колено. Вид у него был усталый. Вид у него был честный. Вид у него был, как сказала потом госпожа Фенн, как у мальчишки, который разбил окно и пришёл спросить, чей это был мяч. «Я попросил его в полночь. Галерея на нём с двенадцати. Что бы там ни случилось, случилось на его смене, а не на моей».

Если прав Лейф, то Ярек обходил галерею с полуночи, и найти пустую витрину в четверть третьего было прекрасным способом выглядеть невиновным.

Если прав Ярек, галерея была за Лейфом с половины двенадцатого до двух, и все часы пропали, пока ключ был у Лейфа.

Пим, когда его спросили, что ещё он видел ночью, пожал плечами. Он просыпался и в половине второго, сказал он, выглянул на крышу и ничего странного не увидел. «Белый фонарь наверху в галерее и красный внизу в Рыбном зале. Как каждую ночь двадцать лет подряд».

Только в половине четвёртого красный оказался не на своём месте.

Тогда инспектор Елена Дорн открыла обои контрольные часы и размотала обе ленты на стойке госпожи Фенн, среди чашек от завтрака.

Весь рынок знает, как ходят эти двое. Ярек проходит свой обход за пятьдесят минут каждый час, посты приходятся на одни и те же минуты ночь за ночью; грузчики говорят, что по нему можно сверять колокол Пима. Лейф пролетает обход за тридцать пять и остаток часа сидит, задрав ноги, на дорожке по крыше.

Лента галереи до двух часов показывала обходы по тридцать пять минут. С двух часов — по пятьдесят. Нижняя лента показывала ровно обратное: обходы по пятьдесят минут до двух и по тридцать пять после.

Второе: список Дорн на дорожке по крыше

Потом Дорн подняла тебя на дорожку по крыше, где стеклянные панели убегают вдаль, как клетки огромной шахматной доски, и выдала тебе свой список под утренним солнцем.

Проверь, что свидетель видел, когда ничего не казалось странным. Об обычном зрелище никто не утруждается врать.

Проверь в каждой записи руку, которая её сделала. Бумажная лента показывает время, а время показывает человека.

Проверь время, которое называет рассказ, по всему остальному, что случилось в это время.

Проверь, кому выгодна каждая версия. Двое могут рассказать одну и ту же историю, сдвинув всего один час, и этот час может решить всё.

А теперь остановись. Сторожа поменялись в полночь или в два — и, значит, у кого была галерея, когда пропали часы?

Третье: первый способ — по фонарю в половине второго

Пим выглянул в половине второго и ничего странного не увидел: белый фонарь в галерее и красный в Рыбном зале. Фонарь Ярека — красный, и никто другой его не носит. Фонарь Лейфа — белый. Могли эти двое поменяться фонарями вместе с обходами? Только не эти двое. Ярек скорее одолжит тебе зубы, а Лейф сам говорит, что ни разу его даже не держал.

Если бы сторожа поменялись в полночь, в половине второго Ярек был бы в галерее, и Пим увидел бы наверху красный. Он увидел белый. В половине второго красный фонарь был ещё внизу, на своём прежнем обходе, а значит, обмена ещё не было. Он случился после половины второго и до половины четвёртого, когда Пим наконец увидел красный в галерее. Это сходится с двумя часами. С полуночью это не сходится.

Значит, с половины двенадцатого до двух галерея была за Лейфом. Всё решило то, что никто не счёл достойным упоминания, — как тихая пешка, которая, оказывается, держит под защитой всю доску.

Четвёртое: второй способ — по шагу на бумажной ленте

Теперь забудь о фонарях и прочти ленты. Часы принадлежат обходам, так что каждая лента показывает шаг того, кто её носил. Пятьдесят минут — шаг Ярека. Тридцать пять — шаг Лейфа. Шаг каждого узнаётся так же верно, как тренер узнаёт бег спортсмена, на чьих тренировках простоял годы.

На ленте галереи быстрые обходы по тридцать пять минут идут до двух часов, а потом начинаются медленные, по пятьдесят. На нижней ленте наоборот. Шаги поменялись руками в два. До двух галерею обходил быстрый.

Лейф сделал последний ход. В ту ночь он устал, сказал он, и внизу ходил медленно. Может быть: молодой может идти медленно, если захочет. Но кто тогда пролетал галерею за тридцать пять минут до двух? Не Ярек, который никуда не торопится с тех пор, как перестеклили крышу. Старику не одолжить молодых ног.

Две дороги, один финиш. Галерея была у Лейфа, когда пропали часы. Он опустошил витрину на последнем быстром обходе перед двумя, попросился поменяться, рассказав про колено, и оставил Яреку найти пустой бархат и поднять тревогу.

Потом он перенёс обмен на два часа раньше, чтобы свалить вину на Ярека. Сорок часов лежали, завёрнутые в тряпку, в водосточном желобе у дорожки по крыше, под теми самыми панелями, где он любил задирать ноги.

Спускаясь за ними, Лейф забыл про больное колено и взлетел по лестнице галереи через ступеньку. Никто ничего не сказал. Никому и не нужно было.

В тот же день Отмар Инге завёл их все до одних и пустил вместе, и Часовая галерея затикала, как луг, полный кузнечиков. Он сказал, что не слышал, чтобы столько его часов шли разом, с того дня, когда его отец открыл прилавок, а рынок и не подозревал, что когда-нибудь закроется.

Ярек сохранил и работу, и свой красный фонарь и стал обходить залы ещё чуть медленнее. Несколько недель спустя, на исходе ночи перед Праздником урожая, он вернулся на рассвете с последнего обхода ещё с одной странностью, такой мелкой, что едва не оставил её при себе: человек в длинном коричневом пальто Пима — с той самой разномастной латунной пуговицей — выскользнул через ворота Рыбного зала.

Так кто же был человек в чужом пальто, которого ночной сторож увидел выскальзывающим на рассвете?