Глава 14. Кузина с холмов помнит не тот навес

Посмотри на разделочную доску сырного прилавка в Длинном зале. Плаха вяза толщиной с порог, почерневшая по краям от сорока лет корок и соли, с длинной пологой ложбиной посередине, протёртой струной. Вернее, посмотри, какой она была в первое утро августа: отдраенной добела, бледной и пахнущей мылом.

Почему? Потому что женщина, пришедшая в то утро присматривать за прилавком, ещё до первого проданного ломтика отскребла доску сверху и снизу щёткой и куском жёлтого мыла. Она этим гордилась. «Сорок лет грязи, — сияла она. — И за час как не бывало».

Госпожа Фенн, проходя мимо с подносом, остановилась, будто налетела на стеклянную дверь. «Филиппа скоблит эту доску ножом и горстью соли, — тихо сказала она. — Мыло впитывается в дерево. Теперь до Рождества каждый сыр будет им отдавать».

Женщина рассмеялась и позвонила в маленький медный колокольчик на прилавке — просто так. Никто не подошёл.

Первое: сырная торговка берёт первый отпуск

Филиппа Кембл сорок лет продавала сыр за этим прилавком и ни разу не брала отпуска.

В последнее лето рынка друзья наконец её уломали. Она уехала на август к морю, а почти весь июль просидела за столиком у окна в кафе госпожи Фенн, под красным навесом, рассказывая всякому, кто готов был слушать, кто будет присматривать за её прилавком.

Это должна была быть Магда Лорн, дочь её кузины, которая делает сыр на холмах. Филиппа не видела её двадцать лет.

Но девочкой Магда проводила у прилавка каждый август: вставала на ящик из-под молока и звонила в маленький медный колокольчик, когда подходил покупатель. «Она всю жизнь делает сыр, — говорила Филиппа. — Она будет переворачивать мне головки».

Головки были важны. В подвале под прилавком лежали три огромные головки, которые Филиппа выдерживала два года, чтобы разрезать их в самую последнюю ночь рынка, — прощальные головки.

Их надо переворачивать каждое утро, говорит Пим, иначе они оседают на один бок и снизу на них нарастает сырое серое пятно. Сорок лет он видел, как она переворачивает их каждое утро.

У госпожи Фенн свои отметки времени. В тот июль она показала вверх на свой навес, как всегда делает, когда новый посетитель им любуется. «Красный уже одиннадцать лет, с тех пор как град порвал старый, — сказала она. — А до того тридцать лет был зелёный. Люди до сих пор зовут нас зелёным кафе».

Филиппа оставила ключ от подвала Пиму, чтобы тот первого августа отдал его Магде, и уехала к морю в новой соломенной шляпе. Адреса она не оставила. «Отпуск с письмами, — сказала она, — это просто работа в шезлонге».

Второе: приветливая сменщица, которая слишком хорошо торгует

Женщина, взявшая ключ у Пима первого числа, была весёлая, проворная и торговала прекрасно. Выручка, гордо сообщила она инспектору Елене Дорн в конце первой недели, выросла на треть. «Ставь цену, чтоб улетало, — сказала она. — Вот и весь секрет».

Пим отдал ей ключ не задумываясь. Она знала его имя прежде, чем он его назвал. Она знала колокольчик, прилавок, подвал. «А кем ещё ей быть? — горестно сказал он потом. — Подошла ко мне прямо как родня».

Улетало и правда хорошо. Старые покупатели ворчали, что хороший твёрдый сыр слегка отдаёт мылом. Пим ворчал, что по утрам она никогда не спускается в подвал.

Отдыхающие всё равно стояли в очереди, розовые от солнца, а старые покупатели уходили покупать сыр к прилавку в Цветочном зале, качая головами, будто любимая команда продала своего капитана.

А однажды, при закрытии, Пим увидел у задней двери фургон перекупщика и двух мужчин, выносивших что-то круглое и тяжёлое, завёрнутое в мешковину.

Как-то жарким днём, пока мухи кружили у ламп, она разговорилась с тобой через прилавок. «Девочкой я каждый август проводила здесь, — сказала она, отрезая тебе ломтик, о котором ты не просил. — Я до сих пор всё это вижу. Кафе напротив с красным навесом, колокол Пима и голубей на стекле. Ничего не изменилось».

Третье: список Дорн среди висящих сыров

В тот вечер Дорн повела тебя в подвал с запасным ключом Пима и лампой и встала среди висящих сыров, словно в часовне.

В августе подвал — самое прохладное место на рынке: низкий, сводчатый, пахнущий коркой, камнем и сорока годами терпения, и на боку каждой головки на полках мелом выведена дата круглым прямым почерком Филиппы. И тут Дорн выдала тебе свой список.

Проверь руки раньше рассказов. Рассказ выучит кто угодно; ремесло живёт в руках и требует лет.

Проверь, что заброшено. Человек показывает, что он на самом деле знает, тем, что ему даже не приходит в голову сделать.

Проверь каждое воспоминание по собственному календарю рынка. Рынок ведёт летопись самого себя, если знать, где искать.

Проверь, что пропало, пока все любовались выручкой.

На полке в подвале, где было три прощальные головки, лежали две. У обеих один бок сплющился, а снизу расползалось сырое серое пятно. Ни одну не переворачивали две недели.

Быстро спросить было не у кого. Филиппа была где-то на побережье без адреса. Магда — если это была не Магда — в двух днях почтой, на холмах. Дорн это не смущало. Она любит дела, которые надо выиграть на доске, не дожидаясь телеграммы.

А теперь остановись и подумай. Действительно ли женщина за прилавком — Магда Лорн?

Четвёртое: первый способ — по мылу и неперевёрнутым головкам

Филиппа сказала, что Магда всю жизнь делает сыр. Сыровар знает — так же, как вратарь знает, в какой угол прыгать, — что разделочную доску никогда не моют мылом. Оно впитывается в дерево и в каждый сыр, который её коснётся.

Сыровар знает и то, что головку в подвале нужно переворачивать.

Две недели небрежения оставили прощальные головки сплющенными и серыми снизу — такого Филиппа не допустила ни разу за сорок лет. Женщина за прилавком сделала обе вещи, которых ни один сыровар никогда не сделает. Один промах может быть небрежностью. Два промаха, оба из тех, которым любой сыровар учится раньше, чем дорастёт до прилавка, — уже не небрежность. Она не сыровар, а значит, она не Магда.

Пятое: второй способ — по цвету навеса

Теперь оставь сыр в покое и послушай её воспоминания. Девочкой, сказала она, она проводила здесь каждый август и до сих пор видит красный навес кафе.

Но последний август Магды у прилавка был двадцать лет назад. Красным навес стал всего одиннадцать лет назад. Двадцать лет назад он был зелёным, и весь рынок звал кафе зелёным. Настоящая Магда вспомнила бы зелёный. Эта женщина помнит рынок таким, каким он выглядит последние одиннадцать лет, — это память взрослой покупательницы, а не девочки на ящике из-под молока.

Для правдоподобия она даже добавила, что ничего не изменилось. Единственное, чего про Старый рынок никогда не скажет тот, кто по-настоящему знал его ребёнком.

Шестое: прощальная головка возвращается домой

Это была Нерис Прайс, которая десять лет каждый вторник покупала сыр у Филиппы и наслушалась про Магду через этот самый прилавок, потому что в тот июль Филиппа рассказывала о ней каждому покупателю.

Настоящая Магда сломала запястье и написала, что приехать не сможет. Её письмо пришло к прилавку первого августа, и первая, кто подошёл к прилавку в то утро, прочла его и положила себе в карман. Она собиралась исчезнуть за день до возвращения Филиппы — с выручкой в одной сумке и двумя последними прощальными головками в фургоне перекупщика.

Дорн нашла письмо в сумке у Нерис, а третью прощальную головку — на складе у перекупщика, всё ещё в мешковине, слегка пострадавшую в дороге. Перекупщик заплатил наличными половину её цены и вопросов не задавал — так перекупщики, которые не задают вопросов, и остаются при деле.

Филиппа вернулась в конце августа, обгоревшая на солнце, выслушала всю историю от Пима прямо на перроне и, не сняв шляпы, сразу спустилась в подвал своими руками перевернуть две оставшиеся головки. Это было похоже на теннисистку, которая возвращается на свой корт после того, как весь месяц на нём играл кто-то другой.

Потом она целый вечер скоблила свою бедную доску ножом и солью, а на холмы написала Магде, что в последнюю ночь рынка за прилавком для неё найдётся место — со сломанным запястьем или без.

Запомни: чужое имя приходит без воспоминаний, так что спрашивай о прошлом и прислушивайся к цветам.

Через несколько ночей Пим, который в августовскую жару плохо спит, сидел у окна и смотрел на тёмную крышу рынка. И почему он увидел, как старый красный фонарь сторожа Рыбного зала движется по Часовой галерее, где ему нечего было делать?