День 58. Как сохранить письмо тёплым

Прежде чем читать это последнее письмо, попробуйте сделать одну маленькую вещь. Возьмите ручку и любой клочок бумаги — сгодится и оборот конверта. Напишите одну строчку тому, кому вы больше не можете отправить письмо. Только одну строчку. Сложите листок один раз и положите куда-нибудь в тёплое место: в карман пальто, в ящик рядом с печкой, между страницами любимой книги.

Вот и всё. Читать это никому не нужно.

Дорогая бабушка!

Первая неделя июля. Школа закрыта и пахнет мастикой для пола. Сад у южной стены разросся — в хорошем смысле: фасоль нашла бечёвку, бархатцы раскрылись, а грядку гороха мальчишки съели, не дав ему поспеть, как и обещала госпожа Варга. Твоя сирень в этом году отцвела. Она зацветёт снова.

Я остаюсь. В июне я подписала бумаги господина Окафора, и он пожал мне руку, стоя на ступеньке автобуса, так что автобус чуть не ушёл без него. В сентябре я распишусь и в старом классном журнале, под своей весенней строчкой, синими чернилами, которые всё ещё синие. Вернутся одиннадцать детей. Пипу будет семь.

Сегодня я наводила порядок в доме. Мама приехала утренним автобусом помочь, мы мыли окна и выбивали ковры на верёвке, а в полдень ели хлеб с сыром стоя на кухне — так, говорит мама, делала ты, когда было слишком много дел, чтобы садиться. Со мной ей теперь легче. И с самой собой легче. Она попросила посмотреть письма, и я дала ей подержать четыре пачки в кухонной бечёвке, но развязывать их она не стала. «Они твои, — сказала она. — И её». Потом положила их очень бережно, будто они тёплые, только из печи.

Я убрала пачки в ящик кухонного стола — тот, что ближе всего к печке. Потом взяла жестянку с рецептами, которая с сентября была моим почтовым ящиком, и поставила её обратно на полку над печкой, где и полагается стоять жестянке с рецептами. Карточки снова внутри, стоят в своём старом порядке. Ячменный суп. Пельмени. Медовый хлеб. Сливовый пирог — для Э. Конверт Эмиля лежит плашмя в самой глубине, за карточками, по-прежнему запечатанный. Крышка теперь закрывается. На ней вмятина, которую я знаю наизусть.

Этой весной я читала о том, как хранят старые бумаги там, где их берегут по-настоящему. Их вовсе не держат в тепле. Их держат в прохладе, сухости и темноте, в коробках, подальше от солнца. От жары и сырости бумага желтеет и слабеет; от света выцветают чернила. Если хочешь, чтобы письмо прожило сто лет, обращайся с ним, как с мукой в холодной кладовой. Я во всё это верю. И всё же я держу свои письма у печки. Потому что тепло, о котором я говорю, — другое. Письмо остаётся тёплым, когда его хранят рядом с людьми, которые его написали, когда его иногда берут в руки и о нём говорят. Письмо Эмиля пятьдесят восемь лет пролежало в холодном ящике. Теперь ему теплее — среди твоих рецептов, где оно слышит чайник.

В шесть Томас с Милой спустились по дороге с корзинкой, и мы вместе пошли к дому паромщика. Эмиль позвонил в колокол — один раз. Звук ушёл над водой и вернулся. Мы сидели на скамейке у пристани и доедали остатки сливового пирога, в котором сливы были почти все наверху, потому что я научилась. Томас держал меня за руку — просто, при всех, а всеми были только Эмиль и утки. Эмиль посмотрел на наши руки, потом на озеро и ничего не сказал, и это было что-то вроде благословения.

Вернувшись домой, я сама сделала эту маленькую вещь. Я взяла со дна жестянки одну из твоих пустых карточек для рецептов — из тех, которыми ты так и не воспользовалась, — и написала на ней одну строчку. Неважно какую. Она тебе. Я поставила её в жестянку среди других, между сливовым пирогом и медовым хлебом, закрыла крышку и вернула жестянку на место над печкой, которую я по-прежнему топлю по вечерам, чтобы вскипятить чай.

Вот так, мне кажется, и сохраняют письмо тёплым. Пишешь строчку. Складываешь один раз. Кладёшь куда-нибудь поближе к огню, к хлебу, к людям. А потом живёшь с ним в одном доме и время от времени, проходя мимо, кладёшь руку на жестянку — так, как кладут руку на спящего ребёнка.

Если кто-нибудь когда-нибудь найдёт эту жестянку, как нашла её я, надеюсь, он достанет карточку, перевернёт её и напишет свою строчку.

Твоя Вера

От автора

Я начал эту книгу на обороте карточки с рецептом. Это была карточка простого яблочного пирога, написанная женщиной из моей семьи, которая давно перестала печь, а на обороте тем же почерком кто-то приписал два слова, не имевших никакого отношения к яблокам. Я так и не узнал, кому они предназначались. Я знал только, что карточку хранили — и хранили в тепле, у печки, очень долго.

Из этой карточки выросли письма Веры. Мне хотелось написать о том, что мы говорим людям, когда они уже не могут ответить, и о том, как маленький городок помнит своих учителей ещё долго после того, как учителя забыли городок. И ещё мне хотелось написать о любви, которая приходит тихо — так, как поднимается тесто, когда на него никто не смотрит.

Если вы дочитаете книгу и заметите у себя в руке ручку, я буду рад. Отправлять написанное не обязательно.

Краткая хронология

Пятьдесят восемь лет назад, в конце августа: Анна Сорель, двадцати двух лет, переправляется через озеро на пароме, чтобы стать новой учительницей озёрного городка.

Той осенью: Анна учится печь сливовый пирог на кухне дома паромщика и танцует с Эмилем Хаасом, сыном паромщика, на осенних танцах в клубе.

Той зимой: паром вмерзает в лёд. Анна идёт по льду к своей ученице Марте на тот берег, а Эмиль идёт следом за ней.

Той весной: Анна в последний раз переправляется через озеро и уезжает в город, чтобы выйти замуж за Пауля Линда. Эмиль пишет ей письмо и так и не отправляет его.

Двадцать лет назад: паром перестаёт ходить. Эмиль остаётся в доме паромщика и по-прежнему каждый вечер в шесть звонит в колокол.

Двенадцать лет назад: умирает Пауль Линд. В последующие годы у Анны начинается болезнь памяти, и она переезжает в дом престарелых в городе.

В этом году, в сентябре: Вера Линд, двадцати пяти лет, становится новой учительницей той же школы и находит жестянку с рецептами Анны. Она пишет первое письмо (день 1).

Осень: Вера знакомится с Томасом Брандтом и его дочерью Милой, встречает Эмиля и узнаёт историю Анниного года (дни 4–23).

Зима: первый снег, зимний спектакль по старой пьесе Анны и прогулка по толстому льду у берега (дни 24–35).

Конец зимы: у Анны жар, несколько дней она проводит в больнице. Эмиль приходит в двенадцатую палату, и Анна называет его по имени (дни 36–42).

Конец марта: Анна тихо умирает ночью (день 47), и её хоронят у озера, среди берёз возле дома паромщика (день 48).

Весна и начало лета: Эмиль отдаёт Вере своё неотправленное письмо, Вера соглашается остаться на второй год, и учебный год заканчивается (дни 53–58).

Люди в этой книге

Вера Линд — новая учительница школы озёрного городка, автор всех писем этой книги.

Анна Линд, урождённая Сорель, — бабушка Веры, учительница той же школы пятьдесят восемь лет назад.

Лена Линд — мать Веры и дочь Анны.

Пауль Линд — муж Анны и дедушка Веры.

Эмиль Хаас — сын старого паромщика, позже сам паромщик; каждый вечер в шесть он звонит в паромный колокол.

Томас Брандт — плотник из озёрного городка, и его дочь Мила, одна из учениц Веры.

Грета — почтальонша; Дора — школьная повариха; госпожа Варга — бабушка Кости, когда-то одна из учениц Анны.

Ханне — медсестра в доме престарелых; господин Окафор — заведующий районным отделом образования.

Ученики Веры: Костя, Нур, Мила, Ари, София, Леон, Ида, Сами, Беа, Пип и Юра.

Марта — ученица Анны с того берега озера, пятьдесят восемь лет назад.